Кошмар националистов: сколько белорусов говорят по-белорусски?

16 сентября 2020 г. 14:12:03

Сокращение доли людей, называющих белорусский язык родным, представляется вполне объяснимым и свидетельствует о крайне неустойчивых и поверхностных представлениях о самом понятии «родного языка». В 1999 году, очевидно, еще сказывались последствия периода «белорусизации» начала 1990-х годов, когда государственная политика была ориентирована на формирование установки, что родным языком белоруса может быть только белорусский.

Снятие идеологического пресса государства в языковом вопросе привело к тому, что к 2009 году многие русскоязычные белорусы предпочли в качестве родного указать реальный язык повседневного обихода, то есть русский.

А вот резкое сокращение (с 41 до 26%) доли бытового употребления белорусского языка вызывает вопросы. Как представляется, 10 лет — недостаточный срок, чтобы привести к столь существенным сдвигам в языковой практике, особенно на уровне домашнего обихода. Отчасти это может быть объяснено естественной убылью старшего поколения сельских жителей, преимущественно использовавших разговорный белорусский язык.

https://www.rubaltic.ru/articl... Однако здесь наблюдается не только изменение реальной языковой практики, но и сдвиг в восприятии языка. Важным языковым сегментом в Республике Беларусь является «трасянка» — сельское и отчасти городское (преимущественно среди людей рабочих специальностей) просторечие, возникшее в результате смешения русского и белорусского языков.

Переписи это явление не отражают, поскольку носители «трасянки»предпочитают относить ее либо к русскому, либо к белорусскому языку.

Как представляется, значительная доля респондентов, заявивших в 1999 году, что они общаются дома на белорусском, имела в виду именно «трасянку»; к 2009 году многие из них уже заявили, что общаются дома на русском, понимая под этим все ту же «трасянку».

Причины этого сдвига: инерция «белорусизаторских» установок в 1999 году обусловливала определение «трасянки» как белорусского языка; к 2009 году ослабление «идеологического эха» белорусизации и высокий престиж русского языка побуждали идентифицировать «трасянку» уже в качестве этого последнего.

Налицо тенденция, когда понятие «родного языка» все больше ассоциируется с реальным языком повседневного бытового общения, а не с «титульным» языком национальности.

Формула «белорусский язык — родной язык белорусов» перестает быть актуальной: многие русскоязычные белорусы, с раннего детства использующие русский язык в качестве основного средства общения, указывают именно его, а не «титульный» белорусский, в качестве родного.

Если эта тенденция сохранится, то новая перепись может обнаружить еще большее количество белорусов, называющих русский язык своим родным. И именно этого хотят не допустить белорусские националисты, развернувшие свою агитацию в СМИ и соцсетях.

Языковой вопрос остается «больным» и потенциально конфликтогенным для Беларуси. Белорусский национальный миф является в своей основе этническим и языковым, то есть основанным на убеждении, что в основе белорусской нации как политической общности лежит общность этническая, основанная на особой культуре и особом языке. Без языка нет нации — это символ веры белорусского национализма.

С этой точки зрения преобладание русского языка в бытовом обиходе, а также сам его статус как государственного наравне с белорусским видится как ненормальное, противоестественное состояние, а итоги референдума 1995 года, когда граждане высказались за предоставление русскому и белорусскому языку равного статуса, воспринимаются как результат «манкуртизации» белорусов — забвения ими своих национальных корней.

Соответственно, миссия националистов — это возрождение подлинной в их понимании национальной культуры и идентичности, основанных исключительно на белорусском языке.

При этом мнение большинства населения националистов не особенно волнует, поскольку они видят только себя в качестве истинных хранителей и интерпретаторов «беларушчыны» («белорусскости»).

Следует отметить, что и государственная языковая политика строится, по сути, на той же этнической концепции. Русский и белорусский языки по Конституции имеют абсолютно равный статус, поэтому неправильно говорить, что русский в Беларуси — «второй государственный»: законы не определяют, какой язык «первый», а какой «второй», и что из этого следует.

Однако по факту действительно обеспечивается символический приоритет белорусского как «титульного» и «национального». Это выражается в ряде таких «мелочей», как абсолютное преобладание белорусского языка на уличных указателях и дорожных знаках, латинская транслитерация имен и фамилий в паспортах «по умолчанию» с белорусского (Uladzimir вместо Vladimir, Dzianis вместо Denis, Sidarau вместо Sidorov и тому подобное), отсутствие русского языка на национальной валюте и так далее. Объявления в транспорте также делаются преимущественно на белорусском (в последнее время — еще и с добавлением английского, но без русского).

Еще одна новация — транслитерация топонимов и названий улиц на русский с белорусского. В результате в русскоязычном обиходе появляются такие курьезы, как улица Гаспадарчая (Хозяйственная), Першамайскаяервомайская), Перамоги (Победы), Будавников (Строителей) и тому подобное.

Весь этот комплекс мер зачастую называют «мягкой белорусизацией», которая заключается в повышении символического статуса белорусского языка и расширении его присутствия в общественной жизни, но без открытых ограничений в отношении русского.

Однако белорусские националисты считают все эти меры недостаточными, указывая на то, что пока русский язык остается в Беларуси государственным, он все равно будет «глушить» и вытеснять белорусский.

Своя логика в этом есть. Действительно, исторический опыт показывает, что «малые» языки, оказавшиеся в тени «больших», как правило, ассимилируются последними, особенно в случае их близкого родства.

Именно поэтому практически все малые нации, отделившиеся от империй, проводили последовательную политику административной дискриминации и вытеснения бывшего «имперского» языка. Нередко с депортациями и геноцидом его носителей. Вспомним Чечню!

Или, становление чешской нации сопровождалось ограничениями и притеснениями немецкоязычного населения, что дало Гитлеру повод для вторжения в Чехословакию. Итогом стала тотальная депортация судетских немцев.

По тем же причинам Прибалтийские государства сначала избавились от немецких элит, а сегодня ограничивают права русскоязычного населения.

Понятна с этой точки зрения и жесткая языковая политика Украины, где в русском языке и культуре видят опасного конкурента. В этом свете показательно признаниезаместителя министра информации Украины Дмитрия Золотухина, что, несмотря на все жесткие меры по ограничению русскоязычного контента, сегодня русскоязычная массовая культура (в частности, музыкальная) однозначно выигрывает конкуренцию у украинской.

Малым языкам действительно сложно конкурировать с «большими» без создания для них тепличных условий со стороны государства, что так или иначе предполагает ограничения и дискриминацию в отношении языка-конкурента. Но даже это далеко не всегда помогает.

Однако насколько оправдан подобный «языковой фетишизм» в XXI веке?

К чему приводит стремление навязать «национальный» язык в качестве единственного средства коммуникации, когда значительная часть (если не большинство) населения говорит на другом, хорошо видно на примере тех же государств и Украины, где языковой вопрос остается перманентным источником внутренней и международной напряженности.

Беларуси пока удалось избежать соблазнов воинствующего языкового национализма, однако то, что так будет и впредь, отнюдь не гарантировано.


Источник